1999

Отчасти ради нормального эпатажа, отчасти всерьез Илья Стогоff называет себя главным героем поколения millenium. Кроме того, будучи магистром богословия, он причисляет себя к авторам христианского толка. Следуя этой хвастливо-клерикальной традиции, предыдущий проект Стогоff’а «Бронзовый рок» можно называть не иначе как рок-н-ролльные Четьи Минеи. Писатель тогда спродюсировал самый натуральный свод житий питерских рок-музыкантов 70-80х, причем жития эти были накарябаны самими постаревшими подвижниками.

Роман «1999», написанный уже самим Стогоff-ым, логически уподобим другому христианскому жанру — летописи. Подзаголовок «роман в стиле техно» вполне правомерно сменить на «ритм временных лет». Подобно летописцу Нестору в потертых джинсах, писатель чуть отстраненно отслеживает мелькание поколений – от митьков и подпольных арт-гуру эпохи Брежнева до рейверов и менеджеров «поколения Y». То, чем они жили, что пили, чем закидывались на вечеринках, на чем рисовали, от чего умирали и какие давали интервью западным корреспондентам.

Роман «1999» — это, по сути, роман non-fiction. Целиком выдуманных эпизодов в нем немного. Реальности хватает с лихвой. Вот бездомные художники самовольно захватывают пустующие дома — это называется сквот. Потом в грязные полуразгромленные квартиры приезжает Дэвид Боуи, потому что именно эти бездомные питерские сквоттеры делают новое мировое искусство. И художники выпивают с ним много алкоголя. Так, одним из главных героев «1999» стал легендарный человек Сергей Курехин и его «Поп- механика», которых сам Стогоff считает чем-то вроде жидких терминаторов от культуры.

- Верите ли вы во внеземные цивилизации?
— Я считаю, что сюрпризы стоит ждать не из космоса, а из земного ядра. Возможно, цивилизация существует там. Поэтому весь мой оркестр копает.

Стогоff действительно применил к модному изданию древнерусский летописный рецепт: начинать всегда следует от сотворения мира, а уж потом понемногу подводить рассказ к безобразиям, творящимся в этом мире сейчас. В случае с романом «1999» Вселенной служит сам город на Неве, а жутковатые топографические байки из его прошлого естественным образом переплелись с житейской кунсткамерой настоящего.

Также предлагается вниманию самоигральный диван, механическая змея, ползающая по полу, арап, чистый африканец, умеющий отеческому языку, восковая персона умирающей царицы Клеопатры.

Получается, что на плечах у каждого питерского весельчака с технотанцульки сидит неотпетый и грязный мертвец. Один из тех смердов, что тысячами помирали в болотах при строительстве города. И летопись города плавно переходит в отпевание.

Тем же вечером, напившись в трактире, располагавшемся напротив Петропавловской крепости, на том месте, где позже возвели бензоколонку, пономарь орал, что «Граду вашему быть пусту!»

С другой стороны, конфуцианские попойки Цоя с Гребенщиковым здесь вполне гармонично чередуются с пьяными выходками Петра Первого.

Чего точно не хватает богослову Стогoff-у, так это истинно христианского смирения. От почти непременной желчной иронии его текста порою делается кисловато, будто от дешевого сухача. Читатель с изумлением откроет, что у того же Виктора Цоя, оказывается, был «визгливый» голос, что добрая половина питерских авангардистов – обычные мошенники, а другая их половина ела жаб или же широко практиковала выпивание бутылки портвейна залпом, как это делали митьки. Сам Стогоff всячески воспевает музыку техно — музыку, которая «ни к чему не призывает». И кажется уже, что закинься один из всероссийских самодержцев вовремя марочкой «кислоты» — и все сейчас было бы куда лучше.

Впрочем, самый пронзительный момент романа — это совсем не летопись питерского техно. А история художника Ивана Сотникова, ушедшего в священники, чтобы молиться за всех «тех парней» — сквоттеров, дилеров, рокеров, рейверов… Так дай же им порхать и дальше, — просит у Бога православный священник, — а городу стоять.