Мушка / Floater

В пьесе Владимира Сорокина «Достоевский-trip», как вы помните, герои занимались поеданием наркотиков, содержавших эссенцию произведений суперзвезд мировой литературы. О «Мушке» Люциуса Шепарда (писателя, рок-музыканта, а в прошлом… хм… наркодилера) невозможно сказать что-либо плохое или хорошее, разве только скушать колесо-Shepard и, непроизвольно дергая конечностями, уйти в особый, ни на что не похожий мир измененного сознания.

Представьте себе съехавший с катушек постапокалиптический Нью-Йорк. По улицам плывут толпы безликих людей, пожирающих гамбургеры. Обывательские галлюцинации, разъедая кислотой все на своем пути, становятся плотью и кровью реальности. Ничего особенно фантастического здесь нет: люди-куклы изъясняются на своем примитивном языке, страдают от похмелья, глотают наркотики и занимаются унылым сексом. Все они не различают сны и явь, они — тупые обитатели полицейских сериалов и рекламных роликов.

В Нью-Йорке зима. На снегу — окровавленный труп. Люди идут мимо. Никто не печалится об убитом. Никто, кроме убийцы — бравого полицейского Билли Демпси, всадившего с десяток пуль в грудь неизвестного латиноса. По ошибке. Произошел сбой системы: вялотекущая шизофрения Америки взрывается в голове несчастного Билли. Осколки его мозга становятся достоянием свирепых богов Вуду. Незримое око начинает контролировать каждое его движение. У самого Демпси в глазу появляется таинственное бельмо – мушка, позволяющая ему входить в иные, страшные, заповедные миры. Бэкграундом к тексту звучит камлание шаманов, а истошные вопли недорезанных черных куриц вторгаются в пространство громокипящих рэйверских оргий:

«С потолочных балок свисали психоделические плакаты, а с высокого многоуровневого плаката в центре зала диджеи со своими друзьями созерцали хаос, вознесенные над толпой, словно советские вожди, наблюдающие с Мавзолея за первомайским парадом».

Чем отличается Шепард от других альтернативщиков? Почему американские критики хором возопили о том, что проза этого странного бородача значит для литературы больше, чем весь киберпанк вместе взятый? Дело, наверное, в фирменном приеме Шепарда, который лучше всего было бы назвать «большим взрывом Кремля». Действительно, повествование его романов подобно средневековому городу и строится – как в Москве – по радиально-кольцевому принципу. В самом же центре вместо Кремля помещен некий объект (мушка, поломанная туфелька на развалинах Всемирного торгового центра в рассказе «Лишь частично здесь», старый пистолет в «Кольте полковника Резерфорда», любовное письмо в «Валентинке»). Этот объект, из мертвого знака-метафоры превращающийся в живую протоплазму грядущего текста, подобно пауку, ожидает жертву, перемещаясь по нитям сюжетной паутины. Однако паутина являет собою выделения паука, его застывший нутряной сок. Значит, кроме паука нет ничего? Все иллюзорно? И если так, откуда у нас уверенность в реальности самого паука? Нет – говорит Шепард, – мы не уверены ни в чем.

«Демпси снова усомнился в реальности мира и подумал, что, возможно, гигантская копия мушки является лишь наглядной моделью, что они просто идут вдоль отрезка тонкой черной нити в затейливом клубке, подвешенном в ослепительном свете, пребывают в иллюзорном мире, сгустившемся в глазе божества».

В «Мушке», как и в других своих романах, Шепард генерирует странный эсхатологический мир, где масскульт и гамбургеры не становятся объектами пародии, но приобретают мистический и чуть ли не онтологический статус. И вправду, если вы прочтете «Мушку» внимательно, для вас будет очевидно, что триллер о секте вудуистов, удушливый наркотический дурман и несколько назойливый готический секс — лишь прозрачный муар, сквозь который просматривается настоящая основа романа: вечная мутация Нью-Йорка, мерцающий призрак кукольного домика дядюшки Сэма. Призрак брусчатого домика, запорошенного снегом и обреченного на долгую и мучительную смерть.