Кладбищенские истории

Мертвый Оскар Уайлд во тьме склепа насилует российского филолога, бравый капитан милиции флиртует с покойной помещицей и легендарной садисткой Салтычихой, а Эраст Фандорин, весь в белом кимоно, так хочет поймать японского оборотня, что забывает заикаться. Увидели дневной свет «Кладбищенские истории», написанные литератором Чхартишвили и его именитым виртуалом в соавторстве.

Де-факто Борис Акунин и Георгий Шалвович Чхартишвили стали тесно сотрудничать еще в последнем японском томе фандорианы. Детективщик заведовал интригой и плел заговоры, а востоковед сидел в сторонке, смазывал ядом сярикены и писал хайку на рисовой бумаге — короче, содержал в исправности громоздкое хозяйство японского колорита. И сейчас было бы соблазнительно написать, что, мол, Акунин решил, наконец, пропиарить собственного создателя. Чье прекрасное сочинение «Писатель и самоубийство» оценила лишь горстка эстетов, а тираж не составил и десятой доли любого из акунинских детективов. Но у нас, как известно, даже домработницы все знают, и ошибка думать, что они слепые – Григорий Чхартишвили и его «проект Акунин» в глазах публики давно уже сделались равноправны.

Эти двое даже завели привычку друг над другом подтрунивать. В «Алмазной колеснице» не поздоровилось беллетристу – «прощай, акунин, и будь проклят». А ныне уже самого Григория Шалвовича едва не скушает на лондонском кладбище упырь-социалист Карл Маркс, науськанный на писателя его собственным литературным альтер-эго.

Нестандартного формата, вытянутый томик, да к тому же традиционной для Акунина траурной расцветки – книга «Кладбищенских историй» сама по себе напоминает не то могильное углубление, не то надгробную плиту. Шесть публицистических эссе о самых знаменитых кладбищах мира — трагикомичные, мистические, а порой и вполне глянцевые байки. Интересно звучат слова «пи-ар» и message применительно к могиле какого-нибудь русского мичмана, павшего в Японии от меча бродячего самурая в 1859 году…

Записки досужего путешественника об именитых постояльцах самых культовых погостов – Пер-Лашез в Париже, Иностранное кладбище в Йокогаме, Донское в Москве… О том, как кладбищу войти в моду у живых и как не дать заскучать своим мертвым, поучительные декорации небытия в различных уголках земли. Писатель называет этот тафофилией – любовью к старым могилам.

Что же до Салтычихи, то на ее надгробии время не сохранило ни единой буквы. Она существовала на самом деле, московская помещица Дарья Николаевна Салтыкова, замучившая до смерти сто крепостных – вот единственное, что подтверждала могила. Но чудовища не поддаются дефиниции, устройство их души темно и загадочно, и самый уместный памятник монстру – фигура умолчания в виде голого серого обелиска, напоминающего силуэтом загнанный в землю осиновый кол.

Однако привычно игривый текст вдруг сменяется какой-то меланхолической исповедью, элегическими записками на манжетах литератора. Чхартишвили разом скидывает все свои литературные доспехи — кирасу бравого постмодерниста, бронежилет стилизатора, сбрасывает сутану серого кардинала от литературы и вдруг рассказывает о себе. Впечатление от такого обнажения приема, надо сказать, происходит изрядное.

Я сочиняю романы про XIX век, стараясь вложить в них самое главное – ощущение тайны и ускользания времени. Я заселяю свою выдуманную Россию персонажами, имена и фамилии которых нередко заимствованы с донских надгробий. Сам не знаю, чего я этим добиваюсь – то ли вытащить из могил тех, кого больше нет, то ли самому прокрасться в их жизнь.

Но тут время литератора заканчивается, и на очередное кладбище врывается детективщик Акунин, как всегда, элегантный и небрежный циник. Благочестивые размышления сменяются самой разнузданной чертовщиной, покойники алчут любви, а вернувшийся Фандорин чертыхается в присутствии начальства, чего ранее никогда себе не позволял.

Пока был жив, Джек кромсал несчастных лондонских шлюх, чтобы вызвать в трущобах погромы и народный бунт, который перерастет в анархическое восстание. Потом уайтчепелские сутенеры, не надеясь на полицию, сами выследили Потрошителя, без шума прирезали и кинули в сточную канаву. Когда новенького привезли сюда, соскучившийся по собеседникам Мавр пытался втолковать ему, что подобными методами классовое сознание у пролетариата не пробудить. Какие приводил аргументы, какие примеры из истории! Только бисер метал. Эта свинья повадилась жрать свежую мертвечину и на этой почве быстро перековалась в сатанисты. Ох уж эти метания бунтарей из среднего класса!

Так и живут. Чхартишвили мертвецов понимает, Акунин – поднимает. А тафофилические удовольствия писателя оборачиваются для читателя неподдельным библиофильским кайфом.