Реки

Все же статус модного литератора, будучи использован аккуратно и к месту, имеет свои преимущества. Очень модный Евгений Гришковец может позволить себе выпустить книгу, ни много ни мало, о любви к Родине – о том, с чего она, Родина, начинается и как ее, такую математически необъятную, приросшую Сибирью, Дальним Востоком и еще черт знает какими таежными полустанками, все-таки попытаться объять. В книге нет ни сюжета (его заменили витиеватые топографические ассоциации), ни аллюзий, ни внятного авторского послания, даже сколько-нибудь осязаемого стиля.

Зато есть вдумчивые размышления о тонкостях ношения шапки-ушанки, этнографические зарисовки о спокойном величии кузбасских шахтеров и сибирских мамонтов, деревенских сельпо и полотен Айвазовского, и одно волнующее воспоминание о случайной встрече с медведем на ржаном поле.

Там даже про лапти есть, честное слово. В своей книге-повести «Река» Евгений Гришковец написал про лапти за три рубля, купленные им на безымянном железнодорожном перегоне — и теперь менеджеры, системные администраторы и банковские служащие будут про все это читать. Причем читать они станут не столько потому, что Евгений Гришковец — это такой стильный московский автор. А скорее потому, что в их детстве тоже было кафе-мороженое, трепет перед пацанами «с кирзавода», пыльное чучело лося в краеведческом музее и поездка в Крым по профсоюзной линии туда, где жарят опасные для жизни, но такие пленительные чебуреки, а фрукты пинают ногами.

- Да как же?! Возьми деньги, сынок! Лапти себе оставь, на здоровье, — услышал я и оглянулся. Дяденька быстро шагал по полустанку за медленно ускоряющимся вагоном. Он шел с протянутой рукой, в которой были деньги.
— Отец, оставь себе! Все нормально! – крикнул я.
Он быстро дошел до конца полустанка, сбежал по ступенькам вниз и зашагал по земле все быстрее и быстрее, не опуская руки. Он смотрел мне в глаза. В этих глазах были смятение, стыд и непонимание. Поезд шел все быстрее. Он побежал, все не опуская руки. Потом стал отставать, но бежал.
— Сынок, весь сенокос в них проходишь! – крикнул он, пробежал еще несколько шагов, остановился и медленно опустил руку.

В «Реках» пропал фирменный эффект отстранения, которым Гришковец привык мягко хватать читателя за душу, сгинул, будто и не было его никогда. Нет того фирменного стиля «Дрендоутов», «Как я съел собаку» и еще относительно свежего романа «Рубашка». В тех редких случаях, когда писатель все же пытается этот эффект применять, неожиданно обозвав, например, обыкновенный газик «старым отечественным внедорожником», выглядит это неловко и неуместно. Величественная сибирская фактура, избранная молодым писателем и урожденным кемеровчанином Евгением Гришковцом, отторгает Гришковца — модного московского драматурга. И порой это отторжение кажется уже необратимым. Отсюда сбивчивая интонация и такое непривычное для Гришковца ощущение неутихающей подспудной тревоги. Впрочем, пронзительной, порой почти снайперской точности его лирических заметок этот конфликт ничуть не повредил, скорее даже наоборот.

Мужики были мне рады. Их было трое. Все вдвое старше меня. Один был местный охотовед Серега, а остальные, не помню их имен, тоже местные, но давно уже живущие в городе. Кто-то из них как раз и был знакомым отца. Все были мне рады, потому что мне можно было рассказывать таежные байки, можно было меня удивлять, разыгрывать, пугать, и еще можно было обо мне заботиться, то есть, тридцать три удовольствия. Мужики запрещали мне называть их на Вы, но я чувствовал, что им приятно, что я их так называю, и еще им было приятно мне запрещать обращаться к ним на Вы. Так что я продолжал это делать.

Все обернулось вспять. Теперь Гришковец, прикрывшись анонимным лирическим героем, пытается отмотать пленку назад, достать из реки упавшую туда в детстве шапку и сократить дистанцию с этим своим внутренним сибиряком.

Потом я уехал из Сибири… И что это изменило? В Сибири-то точно ничего! А я? Я просто точно так же, как горький пьяница, который бросил пить, а раньше-то пил, собственно, тем был и занят, тратил на питие все свои силы, ум и здоровье. А теперь не пьет, и занят тем, что не пьет, то есть, тратит все свои силы, ум и здоровье на то, чтобы не пить… Этим и занят – не пьет. Так и я. Раньше жил в Сибири, теперь в Сибири не живу…

В «Реках» есть что-то от заботливого родительского окрика «Женя, домой!», адресованного самому себе. Центростремительные воспоминания с их конкретикой — о родном городе, о великих сибирской реках, всегда стремящих темные воды на север — служат вешками. Зато мысли постоянно уводят не туда. Чего стоит, например, неожиданное и очень обидное для всякого зауральского жителя рассуждение о том, что «ничего в Сибири не строилось и не строится основательно». Очень обидные эти слова!