Тридцатая любовь Марины

1983 год. В разгаре холодная война. Трудящиеся всей планеты с неусыпным вниманием и тревогой взирают на огнеопасные игры мракобеса Рейгана, бряцающего посреди Европы своими «Першингами». Политика «Большой дубинки», провозглашенная еще в начале века Теодором Рузвельтом, грозит обернуться третьей мировой.

А в сердце «империи зла» на излете зима. Обычная московская зима, которая закрасила небо серым, раскидала по тратуарам вкусно чавкающую под ногами снежную жижу вперемешку с похрустывающими льдом лужами. Поздним утром спешат на работу совслужащие и среди этой толпы медленно плывет по своим делам Она. Слегка припухлые губы и быстрый взгляд выдают порывистый и неспокойный характер Марины.

У нее нервная работа — преподает детям «пролов» искусство укрощения фортепиано. Ми-мажорные гаммы, этюды и ноктюрны, которые примирили Маринину любовь к искусству и ненависть к плебсу. Ко всему, чем живет обычный советский человек. Много лет назад клацнувшие двери троллейбуса раздавили ее пальчик и навсегда отрезали путь в кущи серьезной академической музыки.

Осталось лишь смириться и потихоньку спускать свою жизнь в унитаз бомонда. Хиппи и диссиденты, фарца, барды, цековский «папик», самиздат и тщательно скрываемая ото всех посторонних тайная страсть — сапфическая. Последняя радость тридцатилетней нимфы — отпереть заветную полку, отодвинуть в сторону «Архипелаг ГУЛАГ», томики Бродского, Ахматовой и Пастернака, чтобы добраться до коленкоровой тетради. Выцветшая обложка с кокетливой надписью Rose Love, под которой застыли фотографии всех 29 ее любовниц.

Со стены благосклонно взирает похожая на портрет Стендаля фотография «вермонтского старца» — Александра Исаевича. Пока заокеанский гуру думает над обустройством России, Марина листает пожелтевшие страницы. В памяти встают ароматы подмышек и гениталий, потные скомканные простыни. Слезливые монологи в постели, ночные телефонные звонки, неуклюжие ласки. А в сухом остатке — стареющая плоть. Одиночество. Ташкентский план. Истерика. Запой.

Словом, исчерпало себя богемное безумство. Лежать бы Марине в обнимку с бритвой в окровавленной ванне, если бы не секретарь парткома завода малогабаритных компрессоров Сергей Николаевич Румянцев. Мощный рабоче-крестьянский уд довел Марину до оргазма под звуки советского гимна и пробудил вкус к жизни.

И вот уже товарищ Алексеева одним решительным жестом порвала со своим мелкомещанским прошлым. Теперь она растачивает детали для необходимых в народном хозяйстве компрессоров и стала полноправным членом в дружной семье работников токарного цеха.

Соцсоревнование, стенгазета и лекции о международном положении навсегда вытравили из жизни Марины сомнительные знакомства, вражьи «голоса» и запрещенную литературу. До этого больше нет дела — товарищ Алексеева стала жить по заветам передовицы газеты «Правда».

«Тридцатая любовь Марины» — одна из ранних работ Сорокина, написанная в 1984 году и впервые опубликованная на французском языке в журнале «Синтаксис» три года спустя. Строго говоря, вся сорокинская проза (от «Очереди» до «Голубого сала» включительно) повествует об одном и том же. Автор предельно обнажает штампы литературы социалистического реализма с одной стороны, а с другой — штампы, сложившиеся в противоположном, диссидентско-интеллигентском лагере. И то и другое провоцирует скепсис и подвергается жесткой, иногда шокирующей деконструкции.

«Марина» в этом смысле не исключение — здесь ключевым штампом можно считать расцветшую буйным цветом в начале 80-х «женскую прозу» — от Нарбиковой до Петрушевской. Сорокин мягко вводит читателя в чувственно-эмоциональный мир этих текстов, но только для того, чтобы он развалился как карточный домик под аккомпанемент советского гимна и марининого оргазма. Вместе с ним актуальная четверть века назад литература отправляется в обратный путь.

Диссидентский самиздат улетает с корабля современности, и вот уже вместо зарисовок из жизни богемной барышни на свет появляется производственный роман 50-х годов. Тяжелый и неповоротливый, как выброшенный на берег сухогруз. Чтение последней части «Марины» — настоящий труд или даже подвиг — ведь приходится с трудом продираться сквозь обломки «большого» советского стиля, который ничего, кроме скепсиса, не вызывает. Впрочем, то же самое можно сказать и о первых главках романа, типологически близких к пласту неофициальной советской литературы.

Одна радость — Марина Алексеева все-таки находит свою настоящую, тридцатую любовь. Пусть даже ради этого ей пришлось убить в себе личность, растворясь в безликом «мы». Роман «Тридцатая любовь Марины» и по сю пору не утратил свой актуальности, что уж говорить о начале 80-х, когда он появился на свет. Однако же время все-таки стерло многие нюансы его восприятия. Поэтому появилась опасность увидеть в нем вместо оригинального содержания лишь легкий запах фекала, спрятавшийся в складках темно-вишневого бархатного халата.

А книжка на самом деле интересная. Хоть и не совсем про любовь.