Польско-русская война под бело-красным флагом / Wojnа polsko-ruskа pod flago bialo-czerwona

В 19 лет Дорота Масловская покорила Польшу. Ее роман «Польско-русская война под бело-красным флагом» моментально стал сенсацией, критики чуть не захлебнулись от восторга, а годом позже книга Масловской уже была переведена на 10 языков. Ничего не напоминает? Ну конечно, Ирину Денежкину. Еще можно вспомнить старлетку по имени Анн-Софи Брасм, которая года два назад – тогда ей было шестнадцать – написала микророман «Я дышу!» и заключила с кинокомпанией Miramax многомиллионный контракт на экранизацию.

Впрочем, сравнение с Денежкиной и Брасм здесь неуместно. С тем же успехом, можно было бы сравнить группу Ramones c «Пропагандой». Если Денежкина в интервью сказала, что любит читать исключительно себя, то Масловская назвала Достоевского, Пинчона и Чеслава Милоша. Вот и вся разница. Между тем, хулиганка Масловская написала текст, который, без всяких сомнений, может стать знаменем поколения двадцатилетних. Знаменем чего могут стать рассказы Ирины Денежкиной?

«В этой стране у нас нет будущего, нет шансов для развития нашей любви, куда ни глянь, везде насилие, война, пусть даже польско-русская, ну эта, которая теперь идет в городе, так что нельзя шагу ступить, чтобы не наткнуться на русских лохов».

И действительно, в Варшаве идет война. «Все дело в голове!» – говорил Джордж в «Желтой субмарине». У героев Масловской война идет в голове, булькающей от пива и амфетаминов. Белый – цвет дури, красный – цвет крови, вот и получился польский национальный флаг. Русская угроза для Масловской — это глобальная метафора всеобщего идиотизма: русские травят польских собак, русские продают паленые сигареты, русские гады заполонили вольную Польшу.

Накачавшиеся наркотиками, малолетние герои Масловской отправляются на праздник «День без русских!». Проблески сознания у них чередуются со свирепыми галлюцинациями. Подобно уэлшевским торчкам, они нажираются и мутузят друг друга, подобно героям Достоевского, они мучимы метафизической тоской, подобно героям Берроуза находятся в непрекращающемся измененном сознании. Все они добрые, хорошие, славные, у всех есть мамы и папы, которых они любят и уважают, все они веселые и остроумные, но только вот… того и гляди исчезнут в пустоте, сольются с кислотным росчерком граффити и растворятся в призрачном омуте подворотни.

«И вот еще что – я тебя ненавижу, потому что ты примитивный и вообще пустой, и тебя не прикалывают картины и журналы, а я всегда это любила. Потому что мое мировоззрение в большинстве процентов состоит из освобождения женщин из-под ярма, чтобы покончить с феодализмом на эту тему, в этом вопросе. Есть много парней, которые лучше тебя знают, что нужно девушке, и передо мной теперь маячит механизированное, сплошь компьютеризированное будущее, обучение основам ксерокса, основам английского, а твое присутствие убило во мне все. Мне наср…ть на твои лесбиянские заморочки».

Герои Масловской изъясняются на каком-то совершенно потустороннем сленге. Возможно, так бы поступил бы с языком Андрей Платонов, будь он двадцатилетним подсевшим на винт польским неформалом. Забавно другое. Текст, при всем языковом и галлюцинаторном безумии, держит тебя с первой до последней страницы. Масловская интуитивно нащупала новую литературную форму – крепко сбитый синкопированный речитатив, который делит текстовое пространство на две части: наивное, матерное, гогочущее, плачущее обиталище не потерянного, но потерявшегося в обыденном космосе поколения XYZ и темную площадку с прожекторами, где вполне интеллигентная девичья техно-группа поет свою протяжную и не по годам мудрую песню.