Овсянки

«Захар Павлович знал одного человека, рыбака с озера Мутево, который многих расспрашивал о смерти и тосковал от своего любопытства; этот рыбак больше всего любил рыбу, не как пищу, а как особое существо, наверное знающее тайну смерти. Он показывал глаза мертвых рыб Захару Павловичу и говорил: Гляди — премудрость. Рыба между жизнью и смертью стоит, оттого она и немая и глядит без выражения; телок ведь и тот думает, а рыба нет -- она все уже знает».

Андрей Платонов. Чевенгур

Группа особо инициативных марийских кинолюбов написала жалобу на режиссера Федорченко. Что не уважает, что высмеивает и шельмует устои, показывает порнографию и не хочет почитать Куго Юмо — Главного Доброго Бога из Священной Рощи.

Претензии странные. Кажется, что ничего такого особо скабрезного и не было. Напротив, Алексей горюет по былым временам, певучей языческой Руси, сгинувшей, растворившейся в реке безвременья, как тот град Китеж. Остались только отголоски, звонкое березовое эхо да нежные речные имена: Нея, Унжа, Чухлома, Вохма…

Чему же обиделись марийцы? Чем не угодили им «Овсянки» — кино фестивальное, красивое, артхаусное и критиками обласканное? Ведь режиссер и не думает смеяться, снимает трагическую драму, роадмуви в духе славянского фантастического реализма? Почти Дармуш, не иначе.

Ключ к этой шараде таится в кинобиографии Алексея Федорченко. Прошлая его работа, «мокументальный» фильм «Первые на Луне» стал самой яркой мистификацией за всю историю современного российского искусства, вместе с курехинской «грибной» Ленинианой и креативами группы «Н.О.М.».

В случае с Луной все было, в принципе, понятно. Шиза та еще: космонавты-осоавиахимовцы, сталинские луноходы и прочее веселье. «Овсянки» — работа куда более тонкая. То, что тебя разводят понимаешь минуте на пятнадцатой, на сцене, где в праздничный лобок невесты начинают вплетать шелковые ленты (вот она — насмешка над новыми и старыми языческими культами), а до этого момента воспринимаешь фильм как высококачественный, а главное — очень самобытный российский артхаус с «фирменной» провинциальной смурью, сценами, где каждый молчит о своем, и кадрами, словно позаимствованными у Рубенса и Тициана.

Федорченко умееет сделать так, что самая дремучая жуть, свальный грех и разговоры о том, что «У Тани все три дырочки рабочие» воспринимаются как нечто светлое и лирическое. Нужно было только придумать — почему главные герои, люди вполне нравственные, говорят такие низости о покойнице. Просто обычай у них такой — «дымить» — обсуждать после смерти любимой все ее прижизненные грехи, чтобы она спокойно растворилась в волжской туманной синеве.

«Овсянки» сняли по книге Дениса Осокина, тоже известного арт-хулигана, выдумщика и мистификатора. Это он придумал любовный треугольник с одной покойной вершиной, историю о погребальном путешествии по Ярославской области.

Руководитель бумкомбината Мирон обращается за помощью к своему сотруднику — фотографу Аисту — чтобы тот помог ему справить погребальный обряд, доставить тело умершей жены Танюши на излучье Оки, кремировать труп на ритуальном костре, а пепел — предать воде.И Мирон, и Аист — представители вымирающего финно-угорского племени меря. Носители традиций, которые еще способны сделать все правильно, помочь покойнику обрести новую бессмертную жизнь в водном потоке.

Почти Платонов. Я специально вынес в эпиграф такой большой отрывоку из «Чевенгура», чтобы вы почувствовали настроение, резонанс, возникающий между платоновским текстом и киноисторией, рассказанной Федорченко.

До сих пор мучаюсь сомнениями, а вдруг, и моя версия о мистификации тоже неверная. Что «Овсянки» — кино многослойное. Первый слой — арт-хаусная оболочка, так взволновавшая девушек-кинообозревательниц, второй — лютое стебалово, все эти песни про 120 пачек всяческой смешной травы и открытое насмехательство над модным неоязычеством, а третий… Третий, ядреный, внутренний — попытка режиссера выразить свое особое отношение к Вечности, согласиться с Платоновым в его понимании жизни и смерти.

«Созерцая озеро годами, рыбак думал все об одном и том же — об интересе смерти. Захар Павлович его отговаривал: Нет там ничего особого: так, что-нибудь тесное. Через год рыбак не вытерпел и бросился с лодки в озеро, связав себе ноги веревкой, чтобы нечаянно не поплыть. Втайне он вообще не верил в смерть, главное, же, он хотел посмотреть -- что там есть: может быть, гораздо интересней, чем жить в селе или на берегу озера; он видел смерть как другую губернию, которая расположена под небом, будто на дне прохладной воды..».