Стиляги

Ты его, подружка, не ругай,
Может, он залетный попугай.
Может, когда маленьким он был,
Кто-то его на пол уронил,
Может, болен он, бедняга?
Нет, он попросту стиляга!

Великий рок-н-ролльный чувак Чак Берри, то самый Чак, что попросил посторониться Бетховена, выдал однажды гениальную, все объясняющую фразу: «Сейчас это зовут роком, раньше это называлось буги-вуги, блюзом, ритм-н-блюзом… Названия могут меняться, но музыка, вдохновляющая разум и сердце, и даже твое притоптывание ногой в такт – все это здесь. Зови эту музыку рок, зови ее джаз, зови ее как хочешь. Если она заставляет тебя двигаться, или ты просто кайфуешь, она с тобой – навсегда».

Просто кайфуешь и все. Как объяснить оргазм, волны электричества, которые сотрясают тело свингующего музыканта? От Бога это или от черта? Да, какая, в сущности разница? Ведь именно в такие моменты и понимаешь, что живешь, любишь, дышишь весной. Наверное неслучайно, что именно музыка заставляет нас совершать глупости, идти против системы. И не важно — советская это власть, американский империализм или обыкновенный фашизм.

Удивительный факт — первый стиляги появились вовсе не в СССР, а в нацистской Германии. Это были совершенно аполитичные ребята, безнадежно влюбленные в джаз и в zoot-suit — стиль одежды, который предпочитали чернокожие и еврейские музыканты. Чуваки вовсю стебались над гитлер-югендом и даже придумали свое джазовое приветствие «Свинг хайль!». Эти вольности закончились потом печально, многие джазофреники оказались в концлагере.

Нет бы, нашим комсомольским идеологам вспомнить про эту, по сути — антифашистскую историю, а потом использовать джаз в своих идеологических целях. Ведь большинство стиляг диссидентствовать не собирались, так — потихоньку загнивали, гуляя вечерами по Броду и меняясь рентгеновскими снимками позвонков и малого таза, кустарными, сделанными «на костях», записями Элвиса и Глена. Лишь некоторые, прятали за отсутствующим выражением глаз страстное желание сбежать из этого совдепа, сесть на поезд Чаттануги и положить с прибором на все ленинские зачеты и солидарность с народом Северной Кореи.

Им попросту хотелось быть другими, непохожими на унылый рабочий класс одетый в угольно-антрацитный Совпаршив. Некоторые из стиляжьих шмоток привозили из-за бугра дипломаты, другие — достались народу-победителю вместе с многочисленным трофейным барахлом, попавшим в СССР после победы над фашистской Германией. Эта Великая победа и стала причиной глобального потепления в культуре. Простые советские люди посмотрели «Девушку моей мечты» и «Серенаду солнечной долины». Узнали, что можно жить как-то иначе — необязательно хорошо, но по-другому. В мире, где есть музыка, танцы, набриолиненные чубы и, страшно сказать, секс!

Появление стиляг стало иммунной реакцией общества на государственный тоталитаризм. Юная и неумная эрекция восстала против партийной краснознаменной нестоячки. Простите такие околосексуальные аналогии — не могу прийти в себя после премьеры. Младший Тодоровский дал такого джаза, показал столько обнаженной красоты и картинок из кама-сутры, что просто ах.

Существует несколько театральных постановок о стиляжьей нелегкой жизни (достаточно вспомнить суперпопулярную трагикомедию «Взрослая дочь молодого человека»), а вот с фильмами вышла накладка. Увлеченные сиквелами режиссеры, знать-забыли про мюзиклы. И если кто-то и пел, то обязательно в новогодней кичухе «о главном».

Снимать хорошие музыкальные фильмы невероятно трудно. По словам все того же Тодоровского, он страшно боялся скатиться в «оперетту» с пошлейшими каскадами и песнями невпопад. Валере пришлось приложить невероятные усилия, сотворить чудо, чтобы его «Стиляги» превратились в тот блескучий, яркий, подарочный и по-хорошему американский мюзикл, который с восторгом смотрит половина предновогодней России.

И это не какой-нибудь «Бриолин» или «Лак для волос», переделанный на псевдосоветский лад — кино глубокое, с серьезным подтекстом. Кино про то, как жить и не бояться. Идти на любые жертвы ради любви, только обязательно настоящей, на всю жизнь. Ситуация типичная — на улицах Москвы идет противостояние между двумя враждующими молодежными группировками — комсомольцами и стилягами. Юные ленинцы ненавидят попугайское племя с его низкопоклонническим интересом ко всему американскому. Дружинники устраивают облавы по стиляжьим сходкам, стригут набриолиненные чубы и рвут дорогие чулки из фильдеперса.

Во время одной такой операции, комсомолец Мэлс пытается поймать одну чересчур резвую чувиху. Та сумела прорвать оцепление и сбежать в ночной парк. Девушка так торопилась, что подвернула ногу — Мэлсу пришлось оказать ей первую комсомольскую помощь и… влюбиться без памяти. Единственное, что он запомнил, это имя размалеванной красотки — Полина, Полли, Польза.

Эта случайная встреча полностью меняет жизнь идейного студента. Он начинает стремительно преображаться — покупает ядовито-зеленые штаны-дудочки и безразмерный, цыплячьего цвета пиджак, ставит на сахарин высокий кок и в таком антисоветском виде отправляется на Тверскую искать Полли. Теперь он ходит особой вихлястой походкой, приобретает старенький сакс, совершенно не понимая — чем, в советском государстве, могут закончиться такие «пассажи».

Единственное, что мне остро не понравилось в «Стилягах» — это слишком явно расставленные идеологические акценты. С одной стороны — унылое быдло в тюремного вида робах, с другой — развеселые чувачки и чувихи, живущие полноценной жизнью. Яркие пятна в общей серой массе. C них и надо брать пример молодежной аудитории? Действительность, наверняка, была несколько иною, и в советском спектре хватало и других красок. У мамы специально спрашивал.

Из-за этих идеологических перегибов фильм обязательно стал бы еще одним клоном американских антисоветских фильмов, повествующих о нелегкой рок-н-рольной доле евреев и диссидентов. Но не стал! И все благодаря благодаря удивительному чутью режиссера, который сумел тормознуть на самом краю пропасти, найти правильных актеров. Это и потрясающий Сергей Гармаш, сыгравший роль отца Мэлса, и молодые совсем ребята — Оксана Акиньшина (Польза), Максим Матвеев (Фредди)и, конечно, Антон Шагин (Мэлс). Они смогли сделать плоскую, в общем-то, историю многомерной, возмутительно сексуальной, грустной, трогательной и смешной одновременно.

Тодоровскому удалось передать ощущение материальной культуры, реконструировать само время с его модой, манерами, жаргоном — даже аурой. Эти энергии распространяются на зрительный зал, погружают аудиторию в состояние блаженного джазового транса. И вот ты уже не замечаешь, как начал притопывать ногой, прихлопывать в ладоши, повторяя за стилягами буги-вуги в атомном стиле.

Pardon me, boy
Is that the Chatanooga Choo-Choo
Track twenty nine,
Boy, you can give me a shine