|  Забыли пароль?  |  Регистрация  |  Другой способ авторизации: 
Новости   Скоро в кино    Обзоры   
SQD  /  Кино  /  Драма  /  Елена, 2011  / 

Елена

Елена, 2011

Ода Младенцу, или Сосут все
otherwiser, 16.10.2011.
Автор поставил фильму 8.5. Рейтинг обзора: обзор как обзор   

И вот наступило время, когда по европейским кинофестивалям, а после по экранам родины неспешно прошуршал очередной, третий полный метр режиссера Андрея Звягинцева – фильм «Елена». Русское кино, за которое очередной раз, в общем-то, не стыдно перед миром. Не пахнущий ни вымороченным артхаусом, ни прочего рода смазливым конъюнктурным лебезением кинематограф, аскетичный, стилево выверенный – снятый долгими, вкрадчивыми, на грани гиперреализма планами – созданный ради возможности задуматься. Повод для раздумий, впрочем, вечный: есть ли что-то хорошее, по сравнению с которым убийство человека – это плохо? На месте старухи-процентщицы престарелый функционер, на месте бедного студента – пенсионерка-медсестра, вместо топора – фармакологический коктейль на основе виагры, вместо идей о справедливом мироустройстве – мотивация материнским долгом перед детьми.

Звягинцев – один из тех немногих режиссеров, для которых история персонажей фильма – не символический прообраз человеческих отношений вообще, но пульсирующий сгусток наиболее важных движений души. Оттого и универсальность его фильмов иная. После их просмотра не столько хочется пафосно восклицать «Вот так мы и живем!», сколько уединиться и зализывать в себе бреши, что засаднили в резонанс с увиденным. И в каждой из своих работ режиссер точно сосредотачивает свой взгляд: если эпицентр звягинцевского «Возвращения» – фигура Отца, во втором фильме – это тема необъяснимости женского желания, то третий – это ода Младенцу. Неизбывному Младенцу, неминуемо требующему чего-то от Матери, и Матери, что изо всех сил держится за спутавшую их пуповину. Речь, разумеется, не о биологических подробностях, а о движениях души, ну или, если хотите, о жизненных позициях.

Кодекс Младенца гласит: в несчастности моей жизни виноват кто-то другой, и не я, а кто-то должен делать нечто, чтоб мне стало лучше жить. И этот Творец Несчастья – «кто-то другой» – всегда будет отыскиваться: если в полгода – это мамка или нянька, не прибегающая на каждый хнык, в восемь лет – это дура-училка, ставящая двойки, в шестнадцать – дебилы-родоки не дающие денег, в тридцать – козел-начальник, в пятьдесят – партия жуликов и воров или всемирная организация жидомасонов. Ведь это из-за них жизнь такая плохая! Младенец будет всегда оставаться несчастным, но не потому, что он сам что-то делает недостаточно хорошо – нет, он и делать не особо собирается, а потому, что «кто-то другой обязан» сделать его счастливым, а тот, гад, свою «обязанность» выполняет как-то некачественно. Но если магистру масонской ложи, в общем-то, в силу удаленности, удается не вестись на нытье нашего хныкающего оглоеда, то людям поближе – не важно, приходятся ли они ему женами, мужьями, детьми, родителями или лучшими подругами, – видящими эти «страдания» по жизни только и остается, что вечно пытаться ублажить его немощную натуру. Принять на себя крест Матери. Тем более, когда ты ему действительно мать.

В свое время, по выходу первой работы Звягинцева, я был свидетелем гневного выступления одной дамы, образ отца в «Возвращении» ей казался верхом произвола: «Он же садист, он – чудовище, он издевается над сыновьями!» И вот ответ режиссера в этом своеобразном виртуальном диалоге. Да, тот отец был жесток, но он сам был подчинен закону и нес закон сыновьям – он хвалил за то, что хорошо и бил, за то, что плохо – за вранье, за хамство, за отвержение истины. И вот теперь – в «Елене» – чистая фигура Матери. Матери, делающей всё для своих детей. Она на первый взгляд не жестока, не садистична, она попросту бесчеловечна – для нее нет закона, ее закон – ее собственное «я считаю». И это гораздо чудовищней.

«Если я считаю, что моему ребенку без этого станет хуже – я обязана делать это. Кто-то умер – так сам же виноват. Каков нравственный закон? Ребеночка обижать – вот это точно безнравственно».

Но суть «Елены» не в смерти человека, и даже не в самом по себе убийстве (каноны современного кинематографа, причем не важно развлекательного или серьезного, таковы, что если в фильме никто не умер, ну или почти не умер – считай зазря потратили пленку, смерть на экране – некая замусоленная банальность, и к этому цинизму все уже привыкли). У меня же, как у зрителя, возник вопрос иного рода: оставляя в стороне моральные аспекты социальной справедливости, допуская, что с точки зрения определенного гуманизма жертвенная мать пошла поперек Великого Запрета «Не убий» правомерно, но разве сделало это по итогу кого-то счастливее?

Стал ли счастливее внук Елены, затюканный родителями, видящий беды своей жизни то в бабке, с которой нужно зачем-то сидеть и пить чай, то в параллельной гоп-группировке, которой надо пойти и набить морду? Стал ли счастливее выпивоха-сын, воплощение классического образа грудничка: существующего лишь с соской-пивом и не могущего оторваться от титьки-телевизора, кому, разумеется, плоха жена, которая «ну не прозрачная же» и богатые дяди, почему-то не желающие давать ему денег? Был ли счастлив муж Елены, вместо искренней любви, обменивающийся со своей дочерью лишь финансовыми подачками? Стала счастлива сама героиня, разрушившая свою душу ради потакания младенческой логике? Ни сын, ни внук как ее не любили, так и любить после этого не начали, да и она их тоже: выполнять, что обязан – вовсе не значит любить. Ни любви, ни счастья ни одному герою фильма не прибавилось. И тут даже если рассуждать по-пролетарски кроваво, цель не оправдала средств.

Вообще самыми счастливыми в фильме – и Звягинцев вполне сознательно показывает это – выглядит бригада гастарбайтеров. Эти люди могут чистосердечно работать, пусть и в чужой стране, и даже пусть за небольшие деньги, и после этого чистосердечно играть в футбол во дворе – они честно сделали все для своего счастья, не очень-то ожидая, что это за них сделает кто-то другой. Прочие же персонажи «сосут» (пардон, за возможные вульгарные коннотации этого слова) все поголовно, друг у дружки, и каждый крайне недоволен качеством достающегося ему «молока». Остается лишь остервенело скрашивать горечь собственного существования пластиковой кашкой телеэфира или стонами видеомонстров.

Самое забавное, что доносящиеся критические возгласы в адрес авторов «Елены» порождены, следует разуметь, не чем иным, как тем же младенческим мышлением. Таковой зритель не осознает уже полученной героиней «награды», ему хочется чего-то привычно вкусненького. И вот, раскрыв рот, он ожидает: преступление мне показали, сейчас должно случиться наказание. Есть такие крепыши, привыкшие к кормлению по часам, знакомым погремушкам и строго приученные к святоблюдомым околооральным ритуалам. Попробуй не спой во время кормления такому карапузу знакомую песенку, пусть зазвучит в десять раз лучшая, но непривычная – тут же в рев.

Где же Вселенский Лисий Нос, взобравшись на который паскуда-беззаконник Колобок непременно обязан получить расплату за содеянное бегство от Праотцов? Почему режиссер не показывает нам именно такую историю? Не умеет! Должно произойти вот что: деньги – должны исчезнуть, внук – быть убит, улики – обнаружены. Или хотя бы тетенька по итогу должна устыдиться и в тоске удавиться на осине. Великое возмездие должно свершиться у всех на глазах: так, чтоб наши победили, а враг был посрамлен. Нас этому в первом классе учили. Остальное – неправильно!

Мало того, я почти не сомневаюсь, что даже самый продвинутый зритель, сидя в зале не раз ловил себя на мысли о долженствовании этой конструкции. Впрочем, на экране мы видим, что героиню фильма учили тому же, и некая Справедливая Кара, разумеется, с полагающимися спецэффектами – ну, к примеру, с погружением во мрак обесточенной квартиры – как и ей кажется, вот-вот должна обрушиться свыше на преступную голову. И стоит ли сомневаться, что режиссер и сценарист последнюю треть фильма не прекращают бить по этому пионерскому атавизму. Нет – деньги попадают по адресу, внук здравствует, никто ни о чем не узнаёт. Люмпены спокойно пьют пиво в хоромах вероломно убиенного жмота-миллионщика. Видимо, наказание за преступление таится не тут, и, скорее всего, происходит без видимых спецэффектов.

Есть такой древний византийский коан: один Святой Старец проходил мимо места казни – на смерть были осуждены двое. Зная о добродетелях Святого, собравшиеся попросили: «Да восторжествует Справедливость, о Учитель, если считаешь нужным, прикажи отпустить одного из обвиняемых». Старец указал: один был умерщвлен, второму даровали свободу. Ученики же пришли в смятение и спросили: «Авва, почему приказал казнить первого, хотя ты прозорлив и знал, что он обвинен по ошибке, второго же приказал отпустить ненаказанным, хотя он истинно преступник. Разве ты поступил справедливо?» «Справедливо, – ответил Старец, – первый прожил жизнь честно, ему уже не нужно ничего исправлять и он упокоился с миром. Второму же я дал свободу, он имеет возможность исправить свои ошибки и не мучиться на смертном одре»

И Звягинцев строит финал своего фильма не с точки зрения справедливости учительницы начальных классов, но с точки зрения справедливости другого рода: он дает своим героям свободу, они еще могут измениться, имеют шанс повзрослеть, имеют шанс стать счастливыми сами.


Оцените обзор, пожалуйста: полный бред или годный, хороший обзор?

Почитайте комментарии к обзору или даже напишите свой комментарий.

Обзоры пользователей

Пользовательских обзоров нет.

Комментариев пока нет. Оставьте свой первым!

Комментарии могут оставлять только авторизованные пользователи.
Пожалуйста, зарегистрируйтесь или авторизуйтесь.