Папа

«Если мама — это всегда святое, то отношения с отцом приходится выстраивать». Даже подкрепленные крупнокалиберной харизмой Владимира Машкова его авторские комментарии к картине на откровение не тянут по крайней мере последние пять тысяч лет. Как, собственно, не претендует на откровение и сам фильм «Папа», гимн самоценной задушевности в стиле ретро.

«Папа» — крепкая, сшитая голосом рассказчика, будто суровой ниткой, сентиментальная картина, страшно далекая от психологии и близкая ко всякой почве. Бугристая от обилия крупных и влажных планов, чуть нескладная, зато теплая, как нагретый отцом табурет. Литография с классическими сценами советского быта эпохи 30-х, сделанная так, чтобы получать за нее призы зрительских симпатий. Собственно, именно эти призы картина «Папа» уже вовсю получает.

Так уж вышло, что тему «отцов и детей» в новом российском кино разрабатывают исключительно сибиряки и выходцы из Новосибирского театрального. В молодости будущий создатель «Папы» студент Машков безуспешно пытался поить портвейном студента Звягинцева, будущего создателя «Возвращения». Потом оба выросли и сняли поразительно непохожие картины примерно про одно и то же.

Местечковый кладовщик Абрам Шварц утонул в немытой бороде, в еврейской печали и в мелких махинациях с хозяйственным мылом. Изо всех сил Абрам воспитывает своего любимого еврейского сына Давида: дышит мутным самогоном, гнет дремучую бровь, заставляет юного Шварца целый день пиликать из Чайковского. И побить может, и приласкать, и мудрость врезать. Не выдержав такого библейского напора, провинциальный шалопай со скрыпочкой вырастет, ясное дело, в московскую консерваторскую суперстар. В отличника и передовика художественной и политической. Вот только теперь Давид очень стесняется своего папы. Папа ворует мыло, а ведь кругом идут процессы над врагами народа.

А тут, как назло, Абрам Шварц засобирался в Москву. Взял непременную авоську с чесноком и поехал посмотреть на успехи сына собственными, слезящимися от гордости глазами. Сын не рад.

Сам Машков перевоплотился в «папу» настолько свежо и убедительно, насколько знакомый персонаж Севелы и Шолом-Алейхема может вообще показаться свежим. Сделав все от него зависящее, как от актера, Машков, однако, не обнаружил режиссерских потенций, чтобы выдрать своего Абрама из цепких объятий литературного типажа — противопоставив ему какую-то свою систему визуальных находок.

Обаятельный Егор Бероев, взятый Машковым на роль Давида, честно отработал в амплуа пустоватого, но талантливого московского красавчика. В Голливуде Машкову определенно внушили дотошность к деталям: для исполнения роли молодого скрипача актеру Бероеву пришлось пять месяцев пиликать в Гнесинке.

Звезда «Вора» и «Олигарха» особенно подчеркивает исповедальность «Папы». И, в то же время, его тяготение к мейнстриму и вообще «зрительскому» кино, прочувствованному, однако, самим создателем. Здесь плакатная красота крупных планов, здесь советские паровозы мчат под Рахманинова, здесь подчеркнуто простые диалоги и акцент на мелодраматической доходчивости отцовских чувств: кто бы мог помыслить, что по пьесе Александра Галича «Матросская тишина» получится снять хороший комикс.